Золото скофов-стр.372

Погожие, теплые дни, осенний воздух развеяли хандру, и Серов был на редкость весел и добр. Он забыл о болезни сердца, омрачавшей его жизнь в последние годы.

Как-то добрым сентябрьским днем молодежь усадьбы затеяла игру в городки в старой липовой аллее.

Валентин Александрович решил тряхнуть стариной.

Он ловким ударом разбил один „город", другой.

Но внезапно, почувствовав боль в сердце, бросил биту...

В тот же день домоткановцы проводили его в Москву. В Москве его встретила мать.

„Как умер отец, расскажи" - были первые его слова.

Мать с тревогой посмотрела на него.

„Его бравурность меня смущает, - вспоминает Валентина Семеновна. - Он такой осторожный, такой мнительный - вдруг как будто переродился. Невольно вспоминается отец, собиравшийся накануне смерти в Индию. То же беспокойство, та же лихорадочность".

В ноябре Игорь Грабарь решил показать Серову новую экспозицию его работ в Третьяковской галерее. Вот что он пишет об этом памятном дне:

«Я никогда не забуду... как мы стояли с ним перед этим портретом - „Девушка, освещенная солнцем". Он долго стоял перед ней, пристально ее рассматривая и не говоря ни слова, потом махнул рукой и сказал не столько мне, сколько в про странство: „Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, сколько ни пыжился, ничего уж не вышло: тут весь выдохся"».

Почти четверть века отделяло этот ноябрьский день от жаркого июньского дня, когда молодой художник писал Машу. На Серова глядела с портрета его юность. Юность, ставшая вечной.

Он невольно отвел глаза в сторону и увидел себя в стекле висевшей рядом картины - на него грустно взглянуло усталое лицо пожилого человека.