Золото скофов-стр.151

Никогда он не забудет, как однажды отец подкатил к дому на бричке.

И среди разгружаемых вещей, в мешке, маленький мальчик Платошка.

Отец купил его за двадцать пять рублей...

Николаевский режим.

Он оставил глубокие следы в памяти будущего живописца:

„Еще одно тяжелое воспоминание: сижу я с няней у окна, против дома площадь, на ней учат солдат.

Солдаты... ходят правильными квадратами, линиями, - и вот вдруг выносят одного.

Что с ним?

Его страшно били и потом вынесли замертво".

Палки, кнут, розги - эти слагаемые сопровождали Николая Ге и в гимназии.

Вот образ надзирателя:

„Он бил квадратной линейкой, и один раз разломал ее на чьей-то голове. Он рвал уши, - завиток уха отделялся трещиной, которая покрывалась постоянным струпом..."

Зрелый мастер через многие годы пишет с чувством горечи: „В наше время один из известных литераторов, наверное, не злой человек, соболезновал, что нельзя сечь или что мало секут".

Было бы неверно вообразить, что маленький Ге не ощущал красоту природы, не замечал хороших людей, окружавших его. Он видел все.

Его записки рисуют нам светлую сцену детства: „Рано утром я проснулся. Маленькая комната-спальня вся залита солнцем. Дверь растворена прямо в садик. Канарейки поют во весь голос".

Спустя полвека с лишним, накануне смерти, он снова так же остро, по-детски первозданно увидит природу.

И напишет полотно, ставшее ныне жемчужиной Третьяковской галереи, - женщину у отворенного в сад окна.

Картину, в которой выразит свой безмерный восторг перед радостью бытия.

Николай Ге начал рано рисовать.

У колыбели юного таланта стоял скромный неудачник -преподаватель рисования в гимназии.