Золото скофов-стр.114

На фасаде Академии читалось: „Свободным художествам".

Художник глядел на бегущие воды реки и вдруг подумал, как быстро пролетело время. Двадцать восемь лет в Италии.

Сколько невзгод, радостей, обид, тягот перенес он.

Александр Андреевич вспомнил надпись в альбоме, которую сделал еще молодым: „Предприимчивый человек должен прежде всего осудить себя на страданье, а потом уже вкусить успех..."

Иванов усмехнулся, перед его глазами предстала приписка, которую он сделал позже:

„Не должно, однако ж, желать, чтобы они простирались до конечного угнетения".

С утра началась столичная суета.

Привыкший к уединению, живописец был смятен блеском сановных мундиров, в его глазах сверкали роскошные паркеты приемных. Его хотели видеть все.

Престарелые фрейлины и светлейшие князья.

Гофмаршалы и высокие титулованные особы.

Он терялся от пестроты и пошлости беспрестанных встреч.

Бывали, конечно, и радости. Званые обеды с коллегами.

Звонкие тосты, горячие поцелуи.

Но и это оставляло осадок усталости и горечи.

Дело с приобретением картины „Явление..." не двигалось.

Иванов превратился в ходатая, чуть ли не в комиссионера, что бесконечно унижало нежную и ранимую душу великого художника. Этого ли он ждал?

Его окружала пестрая публика, разглядывавшая столь нештучное, нелюдимое существо. Министр двора граф Гурьев был поражен, что Иванов русский.

Так он был несовременен со своей крестьянской бородой на фоне лощеных военных, сановных вельмож, действительных статских и тайных советников и той светской черни, которая всегда гнездится рядом с власть имущими.