Золото скофов-стр.111

Казалось, путь к громкой славе широко открыт.

Но не таков был тихий и задумчивый Александр Иванов.

Он не поддался легкому угождению фортуне. Его занимали и тревожили пути искусства высокого.

Художник со всей молодой силой отдается страсти прославить отчизну произведением, достойным ее великого народа, и он самоотверженно вынашивает тему грандиозной картины.

Пришла пора свершения.

... Тихая улица Папы Сикста.

В окно студии Александра Иванова стучится ветка оливы.

Утро.

Художнику приносят чашку кофе и пару хлебцев.

Таков завтрак аскета.

„Потом пишу, - вспоминает Иванов, - на расстоянии смотрю в лестное зеркало свою картину, думаю, барабаню сломанным муштабелем то по столу, то по своей ноге, опять пишу, что продолжается до самого полдня".

Вы читаете эти откровенные, незамысловатые строки и слышите благородный, непрестанный ритм труда мастера.

В немудреной схожести будней таились отрешенность и самодисциплина, дающая огромный запас духовной энергии, не растраченной на пустые развлечения.

Весь день был безраздельно отдан труду.

Иногда, вечером лишь, кафе „Греко". Шум. Споры.

Может быть, больше громкие, чем содержательные.

Но таковы нравы римской богемы и ее русской колонии. Он казался странным своим веселым и беззаботным друзьям. Им было невдомек, что их малоподвижный и застенчивый товарищ задумал шедевр, далеко превосходящий знаменитые полотна „Последний день Помпеи" и „Медный змий".

Откуда им было знать, что он в душе таит полное понимание ничтожности академического рутинерства и чиновного услужничества двору.

Иванов пишет:

„Академия художеств есть вещь прошедшего столетия... Купеческие расчеты никогда не подвинут вперед художества, а в шитом высоко стоящем воротнике тоже нельзя ничего сделать, кроме стоять вытянувшись..."