Золото скофов-стр.108

Журчит струя родника у ног очаровательной Вирсавии, шуршат шелка и атласы придворных дам, блестят бронза, мрамор.

Вороной конь несет юную всадницу, и мы слышим цокот копыт.

Но обернитесь вновь.

И опять объемлет тишина. И десятки людей в этюдах Александра Иванова словно не замечают вас: художник обращается к их внутренней жизни. Как ни поразителен Карл Брюллов, -Александр Иванов открыл новую страницу в истории русской и мировой живописи.

Написав эти строки, я задумался.

И не зря.

С легкой руки некоторых западных искусствоведов родился миф „провинциальности" русского искусства. И как ни странно и ни нелепо, но нашлись и у нас соотечественники, которые эту убогую версию охотно поддержали.

Так возникла легенда об отставании русской живописи от европейской, хотя уже в первой половине того же XIX века изумительные портреты Ореста Кипренского и „Последний день Помпеи" Карла Брюллова „пробили окно" в Европу.

Казалось, каждому уже стало ясно, что русская школа живописи сильна и здравствует.

Прожив немало лет в Риме, Александр Иванов с иронией замечал, что для того, чтобы картина, написанная русским мастером, понравилась в Италии, надо писать втрое лучше местных художников - лишь это принудит иностранцев уравнять ее с произведениями своих живописцев.

Рим. Январь 1831 года.

Резкий, пронизывающий ветер гудит в руинах древнего Колизея.

В зияющие черные провалы аркад светит луна.

В трепетном свете ее лучей дико громоздятся странно мерцающие седые глыбы грубого камня - травертина.

Среди развалин амфитеатра на сколе мрамора - фигура юноши. Он рисует.

Порыв леденящего ветра распахнул плащ, вырвал из рук альбом. Молодой человек торопливо нагнулся, поднял папку.